Главная » Статьи » Литература » Алёшкин Пётр

П.Алёшкин. Мой брат(II)

Пётр Алешкин

     (из цикла "О любви")



                                                Мой брат (II)




Зал успокаивался потихоньку, представление продолжалось. Но мне было не до рыцарского турнира, не до еды, не до питья. Я все поглядывал на проем. Охранник стоял возле моего ряда, и как только я подозрительно шевелился, тут же поворачивал ко мне свое строгое лицо.

Брат появился не оттуда, откуда я его ждал. Он спустился сверху, быстро прошел мимо охранника и, широко улыбаясь своей наивной сияющей улыбкой, улыбкой подростка, хорошо и удачно пошутившего среди взрослых, стал пробираться ко мне.

На сердце у меня отлегло немного: отпустили, хоть искать не придется.

— Ты с ума сошел! — встретил я его сердито.

— Сошел, сошел, — быстро ответил он и улыбнулся соседям, которые смотрели на него с восхищением и восторгом. — Наливай! — И сам взялся за бутылку вина, разлил остатки в кружки. Потом поднял пустую бутылку, показал охраннику и пощелкал по ней пальцем.

Тот спокойно кивнул, подозвал официантку и что-то сказал ей, указывая глазами в нашу сторону.

— Ну, ты и наглец! — покачал я головой. Сердиться на него расхотелось.

— Как будто ты не знал, — радостно хохотнул он.

К нему потянулись чокнуться соседи, и он радостно подставлял им свою кружку.

— Рассказывай, штрафанули? — спросил я, когда мы выпили.

— Хуже, — взялся он за курицу. — Работать пред¬ложили…

— Брось…

— Без балды, — рвал он курицу зубами.

— Ну да, — усмехнулся я недоверчиво.

— Хочешь — верь, хочешь — не верь, а я согласился. Завтра выхожу на работу, — спокойно сказал брат и взял новую полную бутылку вина из рук официантки. — Вот так!

— И что ты будешь делать? — Я все еще не верил ему.

— Жрать курицу, пить вино задаром на этом месте… Еще по кружечке? — Спросил он у меня, указывая глазами на бутылку. — Впрочем, тебе рулить. Смотри, не перебери!

— Полкружечки можно… — Пододвинул я к нему свою кружку и съехидничал. — И вся работа?

— Нет, когда тот придурок, — кивнул он в сторону нашего рыцаря, который на арене рубился мечом так, что искры летели, — предложит попробовать вместо него, я, как сейчас, должен вскочить в седло и сорвать кольцо. Только и делов… Ты же видел, как народу моя проделка понравилась. За эти пять минут обещают пятьдесят долларов и бесплатное жилье, не считая курицы и вина, — щелкнул он пальцем по бутылке.

— Ты же ни одного испанского слова раньше не слышал, — начал я верить в правдоподобность его слов.

— Если надо, выучу, это чепуха… — беспечно ответил он и засмеялся. — Самое интересное вот что: меня обязали матом кричать, когда я буду скакать с копьем, для убедительности. Говорят, что здесь полно русских… Поработаю немного, а там, глядишь, в Уварове завод пустят, вернусь в аппаратчики. Все равно дома сейчас делать нечего…

Мне пришлось одному лететь в Москву. Дня через три он позвонил, сказал, что хозяин рыцарского турнира снял ему однокомнатную квартиру неподалеку от замка Сан-Мигель. Она получше моих апартаментов в клубе. Начал изучать испанский язык: не такой он уж сложный. Оставил мне свой телефон. Недели через две я ему позвонил, чтоб узнать, как дела, все ли в порядке.

— Прекрасно! — ответил он. — Познакомился-подружился с одним русским парнем, переводчиком… На работе порядок. Тренируюсь с рыцарями… Кое-чего свое предложил хозяину. Ему понравилось.

— А с испанкой еще не познакомился? — пошутил я.

— И это есть! — засмеялся он, но тему не поддержал.

Я успокоился, решил, что брат не пропадет. Если будет сложно, позвонит, вышлю денег на билет. Не проблема. И честно говоря, я забыл о нем, закрутился. В издательстве начались сложности. Не до него. Перезванивались мы, наверно, не чаще одного раза в месяц. Разговор шел примерно так: привет. Привет. Как дела? Нормально. Ну, и слава Богу! Мы и раньше никогда не вдавались в личные дела друг друга.

Прошло полгода. Вдруг звонок из Тенерифе ко мне на работу. Говорит мужчина. Представляется: Виктор Нефедов, друг Валеры.

— Что случилось? — испуганно спросил я, дога¬давшись, что это тот переводчик, о котором не один раз упоминал брат.

— Срочно вылетай сюда.

— Что с Валерой? — кричу я в трубку.

— Жив он, не волнуйся. Но нужно его забрать отсюда…

— Что с ним случилось? Где он?!

— В больнице… Его ударили ножом… Не вол¬нуйся, не опасно, он в сознании. Врачи говорят, что через неделю выпишут. Поэтому срочно вылетай сюда!

— Он что, сам передвигаться не может!

— Может, может, — успокоил меня Виктор. — Но его нужно срочно отсюда вывезти!

— А сам он не может вылететь? Посади его в самолет, я встречу. Если деньги нужны, я сейчас же вышлю. Говори, сколько?!

— Деньги у него есть…

— В чем же дело, — не понимал я. — Канары не Тамбов, куда можно через час сесть на самолет и прилететь. Визу в Испанию дней десять оформлять надо. Растолкуй, зачем я там нужен? Почему ему самому нельзя прилететь?

— Сам он не полетит. Это точно!.. Почему?.. Долго рассказывать! Если ты хочешь, чтобы твой брат был жив, прилетай, немедленно прилетай! Пусть через десять дней, но прилетай. Записывай мой телефон. Купишь билет, звони!

Я записал его телефон и помчался в испанское посольство.

Виктор встретил меня в аэропорту Тенерифе на своей машине. Он оказался высоким, худощавым, энергичным на вид парнем, лет тридцати пяти.

— Валера в больнице? — сразу спросил я.

— Выписали вчера. Дома. Кстати, имей в виду, он не знает, что я тебе звонил, не знает, что ты прилетел.

По дороге Виктор рассказал мне, что Валера познакомился с одной танцовщицей, увлекся ею.

— Как у них получилось, — говорил Виктор, — не знаю, не понимаю… Я два года живу здесь, испанским, как русским, владею, и за два года ни одного даже легкого романчика не было. Так, на бегу, встретились — разбежались!.. А он без языка совсем — и вдруг такая взаимная страсть! Она раньше встречалась с артистом одним, он в замке рыцаря по вечерам играет…

— Коренастый такой, коротко стриженый, с залысинами! — перебил я. Ловкий, лобастый рыцарь с ироничным лицом и жестокими наглыми глазами явственно предстал передо мной.

— А ты откуда его знаешь? — удивился переводчик.

— Видел. А дальше?

— Она, конечно, по боку своего рыцаря. Валера тоже, как в омут головой. Фелипе, этот рыцарь незадачливый, рвать и метать, всеми силами тянуть ее к себе. Она, видно, голову совсем потеряла, ни в какую. Тот грозить — зарежу, то ей, то ему!.. Ох, что было однажды на арене в замке. Они чуть друг друга прилюдно мечами не порубили. Он Валере подбородок рассек, а тот Фелипе мечом по лысине шарахнул. Кровищи у обоих — страсть! Еле растащили…

— Почему — мечами? — удивился я. — Валера другую роль играл. Он должен был всего лишь копьем кольцо снимать!

— Ну да, кольцо… Он уж через месяц стал полно¬ценную роль рыцаря играть. Такое выделывал… Кончилось тем, что их не стали на арену выпускать в один вечер, боялись — порубят друг друга. А две недели назад Фелипе встретил их вечером у Экзит-Паласа после концерта и пырнул ножом Валеру. Как говорят свидетели, Фелипе хотел убить танцовщицу. Сначала он будто бы что-то говорил ей резко, потом бросился на нее с ножом. Валера успел, оттолкнул. Они схватились. Машины там кругом, развернуться негде, ну и Фелипе ножом ему в живот. Валера согнулся от боли, а тот ему нож в спину воткнул и в суматохе скрылся.

Я содрогнулся, представив скрючившегося брата с прижатыми к животу руками и с ножом в спине.

— Поймали того?

— В том-то и дело, что нет… Я тебе не сразу позвонил. Надеялся, что Фелипе поймают, а во-вторых, думал, что сам уговорю Валеру уехать с острова хотя бы на месячишко, ждал, когда оклемается. Честно говоря, ему повезло — нож не задел у него ни одного важного органа. Я три дня уговаривал Валеру улететь — слушать не хочет… Надеюсь, ты уговоришь. Иначе Фелипе все равно подстережет их, зарежет. Это как дважды два!

— Может быть, Фелипе давно уж удрал с острова?— с надеждой спросил я.

— Полиция тоже так думает… Я убежден — здесь он! Отсиживается где-нибудь у знакомых. Как уляжется шум, выползет и зарежет. Потом удерет на каком-нибудь рыбацком суденышке… Надо уговорить Валеру, непременно уговорить…

— А как же танцовщица? Что с ней будет?

— Без Валеры он ее не тронет. Узнает, что тот улетел, и помирятся… Такова жизнь!

Виктор остановил машину около подъезда белого пятиэтажного дома с выступавшими большими балконами, с которых свисали цветы, особенно яркие на белом. Мы поднялись на второй этаж. Открыла нам дверь смуглая женщина в небесно-голубом платье и со жгуче-черными волосами, подавшими на ее голые смуглые плечи. Меня поразила ее необыкновенная красота, особенно живые черные глаза, и я подумал, что мы ошиблись дверью. Но женщина тихо, не размыкая губ, улыбнулась Виктору, как старому знакомому, и посмотрела на меня вопросительно и удивленно, и вдруг лицо ее озарилось широкой улыбкой, блеском ослепительно белых зубов, отчего лицо ее стало еще краше, очаровательней, и мне показалось, что где-то я видел ее. Она что-то быстро спросила у Виктора. Тот кивнул, и она вдруг обняла меня, прильнула к груди на миг своим гибким тонким телом.

— Она узнала тебя, — ответил Виктор на мой вопросительный взгляд.




Женщина отстранилась от меня, крикнула что-то вглубь квартиры по-испански и рукой пригласила нас войти. Из комнаты донеслись мягкие шаги, и появился брат в широкой белой майке. Резко бросилась в глаза его худоба, необычная смуглость лица. Жалость, нежность сдавили меня, и я быстро шагнул к нему, намереваясь обнять. Но он выставил ладони на-встречу, быстро говоря:

— Осторожней, осторожней! — и сам тихонько обнял меня. Я ощутил сквозь майку бинты, туго стянувшие его грудь. — Как ты здесь оказался?

— Отдохнуть приехал!

— Один? Без Тани? А как ты меня нашел? Почему не звонил?

— Звонил, и не раз, но у тебя глухо, как в танке… Виктору позвонил, он сказал, что ты в больнице. Спасибо ему, встретил меня, привез… — Я говорил нарочно ворчливо и грубовато, чтобы скрыть охватившие меня сентиментальные чувства.

— А как ты телефон Виктора узнал? — недоверчиво смотрел на меня брат, отстранившись.

— Ты же сам дал, еще полгода назад.

— Не помню, не помню… Ну, ладно… — Он взглянул на женщину, улыбнулся какой-то незнакомой мне особенно нежной улыбкой и спросил у меня: — Не узнаешь?.. Знакомься… Адела! Моя Кармен! Помнишь, Экзит-Палас? Там Амур подстрелил меня своей стрелой…

Я не удержался, засмеялся необычным словам аппаратчика уваровского химзавода, и вспомнил, увидел на сцене Экзит-Паласа гибкую, тонкую, гордую женщину с грациозно вскинутыми вверх руками, игру ее пальцев, взмах ноги, откидывающей широкое платье, услышал музыкальный стук кастаньет, прищелкивание каблучков. Валера что-то сказал Адели по-испански. Она, сияя улыбкой, ответила, быстро произнося слова. Брат перевел мне:

— Она говорит, что сразу узнала тебя по фото¬графии на твоей книге.

Адела еще что-то сказала и показала рукой на кресла.

— Предлагает сесть. Спрашивает, почему мы стоим… Сейчас она нам вина принесет, бутерброды, а обедать пойдем в ресторан.

— Ты, я смотрю, по-испански во всю шпрехаешь!— похвалил я его. — Я поражен!

— Да нет, так, немного на бытовом уровне. Больше догадываюсь, чем понимаю. Впрочем, испанский не такой уж сложный язык. Когда все время слышишь, быстро понимать начинаешь, а у меня все дни свободны. Работа вечерняя… Учи да учи!

Виктор Нефедов не поехал с нами в ресторан. Мы сели в машину Валеры, новенький рено «Меган». Брат похвастался, что купил ее всего месяц назад. Ни меня, ни Аделу за руль не пустил. Сам сел.

В ресторане Валера с Аделой долго неторопливо читали вслух меню, тихонько переговаривались. И такая сдержанная нежность сквозила в их голосах, что, казалось, они произносили не названия блюд, а говорили друг другу слова любви. На меня они совершенно не обращали внимания, будто бы меня не было. А я невольно любовался ими, так они были хороши! Я не узнавал брата: он резко изменился всего за семь месяцев. В его движениях, осанке, походке появилось необыкновенное достоинство, уверенность, что-то аристократически тонкое, благородное, изысканно-неуловимое, невыразимое словом. Вряд ли бы кто признал в нем крестьянского сына. Да и лицом он изменился: загорел под постоянным Канарским солнцем, посмуглел, стал суше. Мне вдруг почему-то стало неловко наблюдать за ними, я почувствовал смущение, какой-то стыд, будто невольно подслушал чужую интимную беседу, и отвернулся, стал смотреть вокруг. Ресторан был на набережной, на высоком берегу. Мы сидели на открытой площадке. Слева раскинулся сад из кактусов, разных и по сорту, и по возрасту. Некоторые росли на толстых четырехгранных ножках с раскидистой густой кроной из таких же, как ствол, четырехгранных веток, а другие были похожи на факел, где в центре над острыми, как длинные лезвия кинжалов, густыми листьями полыхали белым пламенем высокие цветы. Чуть дальше высоко тянулись вверх длинные пальмы, серые гладкие и морщинистые стволы которых походили на кожу слона. Внизу был пляж с многочисленными зонтами с серыми камышовыми крышами, синело море, по которому туда-сюда сновали катера и лодки, оставляя позади себя длинные белые следы. Большой катер тянул за собой на тросе парашют с ярким разноцветным куполом, под которым висел, летел над водой человек.

— Не пробовал ни разу? — спросил Валера, заметив, что я смотрю на парашют.

— Нет…

— А я летал… Здорово.

Вечером мы с Валерой сидели в Экзит-Паласе за столом, неторопливо пили красное вино, смотрели, как Адела на сцене пылает в любовной страсти, и разговаривали.

— Я не писатель, — говорил Валера, — я не могу высказать словами, что я чувствовал, как жил эти семь месяцев, точнее, шесть… Я не сразу с Аделой познакомился… Сказать, что я был счастлив, что я счастлив сейчас, значит, ничего не сказать. Счастье, наверно, слишком слабое слово, чтобы выразить то, что я чувствую постоянно. С утра до ночи я испытываю одну только радость, с утра до ночи душа моя поет одну песню, одно слово: Адела, Адела, Адела! На разные голоса, на разный мотив, но одно слово: Адела! Эта песня, эта радость заглушает все мои чувства. Я забыл, что такое грусть, печаль, скука. Адела всегда со мной, даже если ее нет рядом. Иногда мне кажется, что я сошел с ума.… Ну и пусть, пусть! — говорю я себе.… Не помню, кажется, я где-то читал, то ли говорил кто, что любовная страсть это временное умопомешательство, временное… Но у меня нет большего желания, как жить до конца с этим умопомешательством, чтобы, не дай Бог, я не выздоровел… Раньше со мной никогда подобного не было, я подозревать не мог, что такое бывает. Рассказал бы кто, не поверил… Ты понимаешь меня? Было ли у тебя что-нибудь подобное?

Я кивнул, вспомнив жену, и тихо сказал:

— Было, с Таней…

— Сколько вы уже вместе?

— Скоро пригласим тебя с Аделой на серебряную свадьбу.

— Почему ты ее сюда не взял? — спросил он о Тане.

— Валера, я ведь за тобой приехал…

— Как это?

— Приехал уговаривать, чтоб ты покинул Канары… хотя бы на время…

— Значит, тебе Виктор позвонил.

— Он твой настоящий друг.

— Ну что ж, давай, уговаривай, — изменил тон Валера.

— Язык не поворачивается… Впрочем, вы могли бы вместе месячишко пожить в России.

— Где? В Уварово? В моей холостяцкой комнатушке в облупленном семейном общежитии? Ты говоришь, у тебя воображение хорошее: так вот, представь Аделу, — указал он на сцену, — в моем общежитии!

Я засмеялся.

— Прекрасное виденье!.. — Потом сказал другим тоном. — Можно в Москве пожить, свозить ее в Питер… Деньги, как я понял, у тебя есть… Могу добавить.

— Адела мечтает побывать в России, и я непременно свожу ее туда либо летом, либо осенью, когда будет погода хорошая. А сейчас март, в Москве грязь, слякоть, холод, то снег то дождь, не мне тебе рассказывать… Какие впечатления оставит у нее Россия?.. Я этого не хочу!

— Но пока Фелипе не поймали, покоя вам не будет. Он не отстанет от вас…

— Ну да, испугался я Фильки, весь дрожу!.. Я его вот этими руками придушу, если он еще раз встретится нам на пути!

Через день я улетал. Поплавал в океане, погрелся на солнце на песке. Валера с Аделой уговаривали меня еще денька два отдохнуть, но непростые дела в издательстве звали в Москву. В аэропорту я со снисходительной улыбкой замечал их нежные взгляды, которыми они обменивались, прикосновения, блеск ее черных глаз. Каждый раз, когда Адела взглядывала на меня, я почему-то чувствовал смущение, неловкость, словно я подсматривал за ними. Мне радостно было смотреть на их любовь, на их счастье до умиления, до некоторой зависти, и в то же время беспокойство, тревога за них не покидала. Улетал я с грустью, улетал, не зная, что всего через месяц мне придется вновь приземляться на этой земле.

Вызвал меня снова Виктор Нефедов. На этот раз говорил он со мной как со старым знакомым, коротко и без обиняков:

— Вылетай, Валера в тюрьме!

— Убил Фелипе! — обожгло меня.

— Да…

— А Адела? — выдохнул я.

— Ее больше нет…

Не сразу мне разрешили встретиться с братом в тюрьме. Помог консул.

Когда Валеру привели в комнату для свиданий, я не узнал его. Почернел, осунулся, сгорбился, глаза впали, щеки в серой щетине. Куда делась осанка, достоинство? Сплошная тоска, скорбь. Он припал ко мне, худой, легкий, и прошептал:

— Я не сберег ее, не сберег… не защитил… — Спина его задрожала под моими руками.

Я уже знал, как все произошло. Фелипе подстерег их среди бела дня возле ресторана. Когда Валера открыл дверь машины перед Аделой, и она накло¬нилась, чтобы сесть, Фелипе налетел на них неожи¬данно и ударил ее ножом в левый бок, прямо в сердце. Валера кинулся на него, схватил за горло, сбил с ног. Фелипе пытался воткнуть нож в спину брата, но в предсмертных конвульсиях сумел только порвать сорочку да порезать кожу в нескольких местах. К ним подскочили люди, стали разнимать. Никак не могли оторвать Валеру от Фелипе.

Я обнимал, гладил брата ладонью по спине и приговаривал машинально:

— Ты защитил ее, ты отомстил, ты убил его, ты поступил, как мужчина, ты защитил ее…

Что я еще мог сказать, чем утешить его?

Когда мы прощались, я сказал ему:

— Я горжусь тобой, брат!

Суд оправдал его, посчитал, что Валера, защищаясь, не превысил предела самообороны. Но вида на жительство в Испании его лишили, отправили в Россию.

С тех пор прошло три года. Химзавод в Уварово так и не пустили. Но Валеру больше это не заботит: ему недавно стукнуло пятьдесят лет, и он оформил пенсию, так как всю жизнь работал на вредном производстве. Живет он все лето в деревне, с мамой. Каждое утро и вечер ходит на рыбалку, молча сидит часами с удочкой на берегу. Когда я бываю в Масловке, я тоже хожу с ним на речку. Сидим мы молча, не разговариваем. Я смотрю на брата, на этого начинающего сутулиться деревенского мужика, с седеющими, редеющими волосами, в старой засаленной телогрейке, в старых резиновых сапогах — на утренней зорьке прохладно на берегу, — смотрю и думаю: «Неужели этот человек на далеких Канарских островах на коне, в рыцарских доспехах, с мечом и щитом в руках сражался в замке на турнирах под восторженные крики зрителей? Неужели в этой груди кипели средневековые испанские страсти? Неужели эти заскорузлые теперь мужицкие руки обнимали, ласкали небесной красоты женщину? Разве этому кто-нибудь поверит? А верит ли он сам, помнит ли Аделу?» И я решил поговорить об этом, спросил сначала о чем-то постороннем, чтобы завести разговор, но он грубовато прервал меня:

— Тише, рыбу распугаешь!

А после того, как минут через десять он вытащил удочку из воды с голым крючком и обратился ко мне не глядя, нежно: — Адела, подай червячка! — и смутился, сам потянулся к консервной банке с червями, после этого я больше никогда не пытался заговорить с ним о Канарах.




Выпуск сентябрь 2017

Copyright PostKlau © 2017

Категория: Алёшкин Пётр | Добавил: museyra (22.08.2017)
Просмотров: 153 | Теги: ЛитПремьера, Алёшкин Пётр | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: