Главная » Статьи » Литература » Алёшкин Пётр

П.Алёшкин. Васька-немец(II)

Пётр Алешкин                        

 

                                          Васька-немец(II)





Когда Таня с подругой появились в клубе, там было уже много народу. Свободных мест не было. Шумно. Особенно кричали, веселились подростки. И сквозь этот праздничный гам она услышала свое имя:

- Таня, Таня! — кричал кто-то. Она увидела Эрика, который во весь рост стоял посреди зала и звал ее, махал рукой, указывая на свободное место рядом с собой.

Они с подругой пробрались к нему. Во время концерта Эрик был радостно возбужден, говорлив. Рассказал, что он тоже был студентом, уже во время войны поступил в университет в Мюнхене, хотел стать физиком, но со второго курса его взяли на фронт, и почти сразу же он попал в плен. Рассказал, что они с Куртом, учителем немецкого языка, родом из одного небольшого баварского городка Вайльхайм, всего в пятидесяти километрах от Мюнхена. Лучше этих мест нет в мире, говорил Эрик, с востока в пятнадцати километрах огромнейшее озеро Штарнберг, с одного берега другого берега не видно, на двадцать километров тянется. На севере тоже в пятнадцати километрах — другое большое озеро Аммер, а на юге, совсем рядышком, горы, Баварские Альпы. И там, на вершине горы самый красивый замок в мире, замок Людвига. У вас тоже красиво, хорошо, река большая, спокойная. У нас тоже река есть, неглубокая, быстрая, но без гор у вас глазу скучно. Тане приятно было его слушать, приятны его ухаживания. «Ты, пожалуйста, поправляй меня, когда я неправильно говорю», — попросила она Эрика. И он стал осторожно, извинительным тоном, перебивать, останавливать ее, когда она неверно произносила слово, подсказывал, как нужно правильно говорить.


После концерта на улицу из клуба их вынес поток людей. Подруга и Курт отстали. Солнце было еще довольно высоко. Тепло, тихо. Ветра совсем нет. Говор веселой возбужденной толпы бурлил возле клуба. Никому домой идти не хотелось, стояли, разговаривали, смеялись. Носились ребятишки друг за другом, визжали. Как только они с Эриком спустились на площадь со ступенек крыльца клуба, Таню за руку схватил, оттянул от немца Вовка Чекмарев, бывший одноклассник. Прозвище у него у него было Зубан, из-за больших двух передних зубов. Все одногодки Вовки служили в армии, а его не брали. Он говорил, что — из-за плоскостопия, но мало кто верил ему, судачили, что он, как и его отец, мастак от армии откосить. Его отец, чтобы не попасть на фронт, перед медицинским осмотром сажал себе в штаны пчел. Врачи считали, что у него дурная болезнь и давали отсрочку. Пока не догадались. Но и на фронте, по слухам, отец его сумел ловко устроиться, хлебовозом стал. Хлеб и сухие пайки по ротам развозил. И все же не облетела его пуля. Во всех похоронках, которые приходили в Ивантеевку, всегда было написано: «погиб смертью храбрых», а в похоронке отца Вовки Зубана было написано просто «погиб там-то». Когда живые мужики вернулись с фронта, один из них, из соседней деревни, признался, что отца Вовки застрелили свои же солдаты, когда узнали, что он ворует у них хлеб и продает на сторону.

Вовка грубо схватил ее за руку, с силой оттянул в сторону от Эрика и прошипел:

— Ты что с фашистом связалась?

— Он не фашист, — выдернула свою руку Таня.

— Ага, не фашист! — смотрел на нее зло Зубан. — Он наших отцов убивал, а ты с ним чиликаешь! Если он еще раз к тебе подойдет, я его прирежу, — показал он финку. — За фашиста мне ничего не будет, может, даже орден дадут. Поняла?

— Он не фашист. Он такой же, как я, студент. И если он ко мне не подойдет, то я к нему сама подойду… Смотри-ка, напугал своей финкой. Отвали, пугальщик! — резко бросила Таня и назло ему направилась к Эрику.

— Смотри, допрыгаешься! — прошипел вслед Зубан.

— Кто это? Что ему надо? — тревожно спросил Эрик.

— Одноклассник мой… Хулиган, шпана, — по-русски ответила Таня, потом перевела.

— Он твой друг?

— Какой там друг!.. Пытался ухаживать два года назад, но я его отшила. С тех пор, как только увидит с кем, шипеть начинает, гусак чертов… Пошли на речку?

Тане хотелось назло Зубану уйти от клуба вдвоем, показать ему, что она его не боится ни капельки. Пусть шипит вслед. Они спустились по меже мимо цветущих кустов черемухи на берег реки, который в этом месте был высок, покрыт редкими прямыми вековыми соснами со светло коричневыми шелушащимися стволами. А внизу, у самой воды, были густые заросли ветел, ольхи, черемухи. Томительно пахло сосновой смолой, цветущей черемухой, теплой землей, грибной сыростью, а рядом, внизу, заливались, словно соревновались между собой кто кого перепоет, два соловья. Когда они на секунду умолкали, издали доносился томный голос третьего соловья.

— Здорово-то как! — восхищенно воскликнула Таня. — Посмотри! Ты говоришь, что у вас хорошо! Разве может быть где-то красивее!

— Да, хорошо, — согласился Эрик. — Прямо как у нас. Были бы, вместо того облачка, горы, — указал он на горизонт, — и было бы точь-в-точь, как у нас, в Баварии.

Они пошли по тропинке по берегу реки, спускаясь все ниже и ниже к воде, к тому месту, откуда доносился плеск воды.

— Купаются? — удивился Эрик. — Холодно же. Заболеют.

— У нас всегда так, — успокоила его Таня. — Как только солнце пригреет, ребятишки в воду. И я в ледяную воду лезла, когда маленькой была.

Разговаривая, они дошли до деревянного моста через Цну. Серые бараки лагеря военнопленных были на другом берегу за деревянным забором с колючей проволокой. Прощаясь, Эрик осторожно взял ее ладонь в свои руки и пошутил смущенно:

— Я завтра готов снова учить тебя хорошо говорить по-немецки… Если ты хочешь?

Она согласилась.

Дома ее встретила мать сердито, недовольно:

— Говорят, ты с немцем дружбу завела?

— Ой, мам, кто ж тебе сказал? — удивилась Таня. — Не успеешь словом с человеком перемолвиться, как весь поселок знает… Мне, мам, скоро госэкзамены сдавать, а немецкий язык — моя специальность, строже всего спрашивают. Практика нужна.

— Сдавать гекзаменты, дак учебники читай, не шляйся по клубам.

— Учебники — хорошо, но еще разговорная практика нужна. Вот я и поговорила с человеком, у которого немецкий язык родной. Я, может, совсем не так их слова произношу, а он мне подсказывал.

— Ну, тада ничего, — смягчилась мать. — Людям только дай, увидят и сразу языками чесать… Немцы-то наши вроде безобидные, хулигантства от них не слыхала, но ты все равно смотри, — снова она повысила голос, — а то они, эти разговоры, Бог знает, к чему приведут.

Как в воду глядела мать Тани. Почему-то вечером перед сном Эрик не выходил у нее из головы, вспоминался разговор с ним в клубе во время перерывов в концерте, прогулка по берегу реки, шальные соловьи, которые будто старались друг перед дружкой, чтобы понравиться им. Вспоминались его глаза, голос, его жаркие руки, когда он взял ее руку в свои пред прощанием. Без особой тревоги вспоминалась угроза Вовки Зубана. «Ревнует, дурачок! Ну, разве не понятно ему, что они не пара, не понимает, что им даже говорить не о чем. Не поймут друг друга!»

На другой день они снова гуляли по берегу Цны. И снова соловьи старались для них, снова уже по-летнему палило солнце, еще острее пахли сосны, черемуха, деловито жужжали шмели, перелетая с поздних золотых цветов мать-и-мачехи на ранние цветы одуванчиков.

— Скоро, совсем скоро, нас отправят домой, — говорил грустно Эрик. — До вчерашнего дня я с нетерпением ждал этого момента, а вчера вечером мне вдруг захотелось еще немного побыть здесь, захотелось, чтобы ты на экзаменах разговаривала на немецком языке наравне с преподавателями.

Тане приятно было это слышать, приятно шагать рядом с Эриком по узкой тропинке. Нежная теплота пронизывала ее, когда их руки случайно касались. Он снова рассказывал ей, как прекрасна его Бавария.

— А соловьи у вас есть? — спросила Таня.

— И соловьи, и черемуха, и шмели, и сосны — все такое же. Только еще есть горы…

— Я никогда не видела гор, — сказала Таня, — и ни разу не видела моря.

— Моря у нас нет, у нас озеро, как море, берегов не видно. И совсем неподалеку Баден-Баден. Там русские любили жить. Тургенев там был, Достоевский. Русским у нас всегда спокойно и хорошо жилось. У нас им нравилось.

Гуляли они по берегу реки, сидели под соснами, слушали соловьев и на следующий день, и через день, и через два дня, и через неделю. Таня все с большим нетерпением ждала встречи с Эриком, все нежнее и томительней были их прикосновения друг к другу. Эрик был внимателен, заботлив, терпелив, только глаза его темнели от страсти, когда он прикасался к ее руке. Все томительнее, страстнее были их прощания.


Продолжение следует...



Категория: Алёшкин Пётр | Добавил: museyra (24.08.2019)
Просмотров: 18 | Теги: ЛитПремьера, Алёшкин Пётр | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Все смайлы
Код *: