Главная » Статьи » ЛитПремьера » Герман Сергей

С.Герман. Штрафная мразь. Часть 11

Сергей Герман(Германия)

(Член Союза писателей России)

 

                  Штрафная мразь(часть 11) 

Часть 1  Часть 2  Часть 3  Часть 4  Часть 5  Часть 6  Часть 7  Часть 8  Часть 9  Часть 10


Наступление советских войск выдохлось и фронт уже второй месяц находился в обороне.

Вначале части пошли в наступление. Но немцы быстро опомнились, пришли в себя, потом перехватили инициативу и кое- где даже начали контратаковать. Натиск советских войск постепенно пошёл на спад. Люди были измотаны непрерывным наступлением, было приказано боеприпасы не тратить.

Их надо было беречь. Снарядов у Родины было уже мало, а солдат все еще хватало.

Немцы успели перегруппироваться, подтянули подкрепление, и все попытки атаковать заканчивались ничем.

Пехота осталась лежать под неприятельским огнем. Телефонисты передавали командирам полков, батальонов и рот перемешанные с матом ожесточённые приказания старших командиров: «Прорвать! В Христа, в бога, мать и селезёнку!  Поднять людей в атаку и опрокинуть фрицев!»

Приехал легендарный маршал Ворошилов. Кричал на командира дивизии за то, что людей не смог поднять в атаку.

Командиры взводов и рот, выполняя приказ все поднимали и поднимали людей в бессмысленные и безнадежные атакующие броски.

Но в конце концов стало ясно, что продвинуться вперёд уже не удастся и после пятой, шестой... восьмой неудачной атаки поступил приказ: «Окопаться».

Пехота начала зарываться в землю. Все работы велись по ночам, при свете разноцветных немецких ракет и горящей техники.

В общем, всё было как всегда.

В земле как паутина появился запутанный лабиринт траншей, звериных нор и норок. Через несколько дней местность уже было не узнать. Это был уже не лесистый берег, какой-нибудь речушки, не участок поля, а истыканный минами,  опоясанный колючей проволокой, начинённый железом и политый кровью «передний край», разделенный на два мира, как рай и ад.

По ночам с той и другой стороны слышали, как стучат топоры противника, тоже укрепляющего свой передний край.

Выкапывались и тщательно маскировались от авиации противника блиндажи и землянки.

Подтягивались тылы, подвозились снаряды, патроны, водка, хлеб, сено, консервы. В ближайшем тылу, где-нибудь в лесу разворачивались медсанбат, полевая почта, вспомогательные службы.

Прибывала артиллерия. Орудия вкапывались в землю и пристреливались по отдельным целям и ориентирам на местности.

Начиналась более или менее спокойная фронтовая жизнь, дрянная, лишённая комфорта и удобств, но все-таки жизнь. Солдаты на передовой начинали получать ежедневные сто грамм, полевая почта привозила солдатские треугольники писем и это уже была почти счастливая жизнь.

Проходило несколько недель и даже несколько месяцев.

Стояние в обороне начинало казаться изнурительным, скучным, невыносимым.

Вновь готовилось большое наступление. Прибывали и прибывали все новые части, состоящие из русских и не совсем русских солдат. Окрестные леса забивались танками, грузовиками с боеприпасами и продовольствием.

А потом в траншеи красноармейцев стрелкового батальона, расположенные в первой линии обороны прибывали штрафники.

Это означало лишь одно, что через несколько дней на этом участке фронта начнётся наступление. А потом, в прорванную штрафниками брешь бросят стрелковые части.

Предстоящего наступления ждали и боялись. Кто-то  молился про себя, кто-то предчувствуя близкую смерть писал перед боем последнее письмо, стараясь, что в памяти своих- детей жён, матерей, как можно дольше остаться живым.

* * *

Проделав почти пятнадцатикилометровый марш, бойцы отдельной штрафной роты вышли к передовой. Перед маршем каждому выдали по горсти патронов.

Во время движения на колонну из-за облаков вывалился немецкий самолет. Развернулся и прошёл на бреющем над колонной.

На крыльях заплясали огненные вспышки – пулеметы хлестанули по изрезанному танковыми гусеницами полю. На грязной земле вздыбились фонтанчики грязи.

Штрафники рассеялись по полю.  Клёпа упал в какую то яму, выставил ствол винтовки и с перепугу пальнул в сторону самолёта.

 Самолёт качнул крыльями и скрылся за лесом.

Командир роты выбрался из ямы, в которой залёг вместе с Клёпой, встав на её краю, оглядел лежавшего бойца.

- Ну ты геро-ооой! - Насмешливо протянул он. - Прогнал фашиста. Стопроцентно подыхать полетел!

Прибыв на место, рота заняла траншеи и выставила боевое охранение.

Окопы были неглубокие, блиндажи накрыты тонкими бревнами в один накат. Внутри было тесно — посередине горела бочка, приспособленная под печку. Вдоль стен нары, слепленные из всякого хлама. Обрезков досок, дверей, притащенных из деревни.

Утром штрафники разглядывали раскисшее поле, изуродованное взрывами снарядов и перепаханное танковыми гусеницами.

Впереди чернели остовы двух сгоревших танков, валялась опрокинутая  изуродованная пушка с разорванными стволами.

До немецких позиций - метров восемьсот. По ночам с их стороны гулко стучал крупнокалиберный пулемет.

Штрафники сразу же принялись точить ножи, сапёрные лопатки.

Притащили несколько ящиков с гранатами, в том числе и со старыми РГД-33, снятыми с вооружения из-за сложностей в обращении.

Запалы лежали отдельно. Бойцы косились на гранаты и брать их не хотели. Пополнение, прибывшее из лагерей, видело их первый раз.

Тогда Половков приказал раздать РГД-33 опытным бойцам, уже участвовавшим в боях.

Удобные и безотказные четырехсотграммовые РГ-42 распределили между всеми остальными.

Командование армии надеялось, что штрафная рота выполнит задачу штурмового отряда и пробьёт линию немецкой обороны.

Считалось, что штрафники  способны сотворить чудо. Но чудо достигалось огромной кровью, потому что подразделения, обрекаемые на гибель, были такими же, как и вся Красная армия. То есть, едва обученной. Большинство бойцов которой не умели стрелять, ходить в атаку и окапываться, наспех сформированной из заключённых и слегка разбавленная теми, кто успел  подержать в руках оружие.

Но у штрафников было одно неоспоримое  преимущество - злость. И желание любой ценой выскочить из этой прожарки.

Вечером в землянке свободные от дежурства штрафники пили кипяток из громадного, черного от копоти армейского чайника, смолили махру, пуская к низкому потолку густые струи дыма. И тянулись медленные мужицкие разговоры.       

* * *

За линией немецких окопов за взгорком располагалась деревня. Там тоже  стояли немцы. Они периодически крутили патефон, топили печи и дымок постоянно вился из печных труб.

Такая мирная жизнь раздражала штрафников и особенно полковое начальство, смотревшее на деревню в стереотрубу.

Днём с обеих сторон постреливали, больше для острастки. Боялись демаскировать огневые точки. Изредка на позиции обрушивался залп полковых миномётов.

Ночью другое дело. Немецкие пулемётчики били на каждый шорох. Тут же вешали ракету. В первую же ночь убило двух штрафников, одного ранило. Его уже отправили назад, как искупившего кровью…

Сегодня у немцев было веселье.

Ветерок доносил звуки музыки.

Немцы крутили советские пластинки, и слышался голос Леонида Утёсова:

Прощай же товарищ,

Ты честно прошёл,

свой доблестный путь благородный

А в перерывах, между пластинками слышался голос, который на чисто русском языке, повторял каждые полчаса:

- Советские бойцы, сдавайтесь! СССР доживает свои последние дни! Бойцы и командиры, хер с ним, со Сталиным, вам надо подумать о своей судьбе!

Через тридцать минут тоже самое:

- Советские бойцы и командиры!

А фоном немцы стучали ложками по котелкам и термосам,  гомонили: «Иван, иди, хлеб каша давать будем». 

Со стороны штрафников тут же раздавалось:

-А ху-хо не хо-хо?

Несколько минут немцы обдумывали, пытаясь понять ответ. Поняв его правильно, раздавался визг мины и на позиции штрафников обрушивался огненный смерч.

Испытывая вечный дефицит снарядов, советские батареи не отвечали.

Коротко огрызнулись два «максима». Их гулкие и четкие очереди несколько минут с треском разрывали влажный осенний воздух.

Потом снова наступала тишина.

От немецких позиций лёгкий ветерок приносил запах кофе и сигаретного дыма.

Не все штрафники горели желанием рвануться в бой. Страшно! Хочется жить! Но тоска, тревожное ожидание атаки и песни Утёсова сводили с ума.

Штрафники сидели в окопах. Тянули самосад.


Лученков смотрел на немецкие окопы, освещаемые дрожащим светом ракет. Вспоминалась, обсаженная тополями улица,  ведущая к дому.  Осенью дворники жгли листья, а Глебу нравилось, как они шуршат под каблуками.

Негромко сапожки стучали,

всё ближе, всё ближе твой дом!

А мы не спешили,

друг друга ласкали,

Целуя взахлёб, ведь однажды живём!

А листья шуршат, и шуршат, и шуршат,

цепляясь за стук каблуков,

и пальцы как птицы в ладонях лежат,

притихнув от сказанных слов

Боже мой, как все это давно было...  Как звали ту девочку, которой он читал эти стихи? А может быть этого  никогда не было, и ему это только кажется?

Жизнь в обороне скучна. Командование приказывает обустроить быт.

Кто получает пришедшее в негодность обмундирование, кто-то ремонтирует развалившиеся сапоги.

Старшина выполнил приказ командира роты. Нашёл штрафнику Труфанову ботинки. Вот только они оказались на два размера больше. Можно было бы набить их бумагой, но её на передовой всегда не хватало. Газеты если и доходили, то чаще в виде отдельных клочков, которые пускали основном на самокрутки. Они ценились на вес золота.

Поэтому Труфанов затолкал в полученные ботинки немецкие листовки. Радовался своему везению. Немецкие агитки втихаря использовали вместо подтирки и для тепла набивали их в ботинки. Зная, что русским не выдают бумаги ни для курева, ни для других неотложных надобностей, немцы печатали свои листовки на мягкой бумаге. Расчёт был на то, что, перед употреблением русский обязательно прочтёт написанное.

- Мужики! Что же вы творите? - Сокрушался Половков, обнаружив очередную немецкую листовку у подчинённых. Меня же вместе с вами за кадык возьмут. Но меня-то дальше фронта не пошлют, а вас ведь к стенке прислонят!

Потом успокаивался.

- Ну, правильно, «Боевым листком», что замполит притащил, хер подотрёшься. Его можно только вместо наждака использовать.

Потом вздохнув, советовал:

- Срать ходите подальше от своих окопов. Чтобы Мотовилов не видел!

А вот заканчивал всегда свои речи одной и той же угрозой:

- Если увижу у кого в роте обосраную немецкую листовку, заставлю сожрать! А чтобы не скучали, я вам устрою праздник.

Начинались политзанятия и ежедневная чистка оружия. Кроме всего, усталость и томящее ожидание выворачивали души. Клёпа раздраженно бурчал: «Мать моя женщина! Скорее бы, что ли».

 

* * *

Погода испортилась внезапно. Из серого неба то и дело сыпалась льдистая крупа, и ветер завывал совершенно по-звериному.

Впереди слышался невнятный громовой гул, и тогда каски тех, кто сидел в траншее как магнитом поворачивались туда.

Свободные от дежурства штрафники набились в землянку.

В чистом поле, где чаще всего воюет пехота, нет ни домов, ни вообще крыши над головой. Солдат же должен иметь себе хоть какой-то приют и укрытие, поэтому как в сказке про суп из топора, чтобы не пропасть, копали землянки, строили блиндажи, где можно было обогреться, посушить портянки, хоть как то поспать..

Землянка, это просто выкопанная в земле яма. Потом её перекрывали накатами из брёвен и засыпали землей. В крыше делали дыру для трубы. Находили железную бочку из которой смастерили печку.

Жарко пылала раскалённая буржуйка.

Бойцы занимались каждый своим: кто брился, кто штопал одежду, кто кипятил в помятом ведре обмундирование от вшей.

Вокруг печки на рогульках и веревках были развешаны для просушки кальсоны, гимнастерки.

В блиндаже стоял запах прелых портянок, мокрых шинелей, угля, табачного дыма, выпущенного из чёрных от никотина лёгких.

На скамьях и просто на полу тесно сидели штрафники, уже пожившие насупленные мужики и совсем  молодые парни.


Продолжение следует...


Выпуск апрель 2016


Copyright PostKlau © 2016


Категория: Герман Сергей | Добавил: museyra (21.03.2016)
Просмотров: 280 | Теги: ЛитПремьера, Герман Сергей | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: