Главная » Статьи » ЛитПремьера » Герман Сергей

С.Герман. Фраер.Часть 16

Сергей Герман(Германия)

(Член Союза писателей России)


Часть 1  Часть 2   Часть 3  Часть 4   Часть 5  Часть 6  Часть 7  Часть 8  Часть 9  Часть 10  Часть 11    Часть 12  Часть 13  Часть 14  Часть 15



                   Фраер. Часть 16            




После нового года – десять выходных. Страна выходит из запоя. Офицеры и контролёры ходят хмурые, опухшие.

Юра Дулинский зашёл в комнату ДПНК. Дежурил майор Алексеев. Все звали его просто Алексеичем. В комнате дежурного пахло перегаром и крепким табачным дымом.

Алексеич рассказывал сержантам  историю о том, о том, как в Новогоднюю ночь чуть не убили Васю-мента. Он с женой встречал Новый год в кафе. Вышел на улицу перекурить и проболтался, что служит в зоне. Его начали бить. Васька успел добежать до машины и уехать. Жена осталась, так и не заметив исчезновения мужа. Домой вернулась только под утро.

Дуля пересказал эту историю нам.

Пока мы смеялись его взгляд остановился на Колобке.

-А ты чего здесь? Тебя там спецчасть ищет. Говорят с Новым годом поздравить хотят. Тебе год добавили, надо расписаться!

Помертвевший Колобок помчался в штаб.

-На вашу помиловку пришел ответ, — сказала начальница спецчасти, выдерживая паузу,— Скоро поедете на посёлок.

Съязвила.- Поднимать сельское хозяйство. Теперь я буду спокойна за продовольственную программу.

Глаза у Колобка стали какими-то отсутствующими, словно он смотрел в себя.

Нашёл в себе силы, чтобы что-то пролепетать.

Начальница взяла со стола белый  лист с  круглой печатью:

-Прочтите и распишитесь.

У Колобка расплывались буквы, дрожали руки. Он еле нашёл строки-     

«…заменить неотбытый срок наказания колонией- поселением». Ниже стояла круглая гербовая печать и подпись.

Колобок вернулся потрясённый. Долго не мог говорить.

Я подначивал.

-Мишаня, скоро значит по водочке загуляешь?

Колобок блаженно щурился.

-Да-ааа!

-Смотри, не убей опять кого, по пьяни!

Через две недели он ушёл этапом в Архангельскую область. Перед тем как проститься, долго тряс мою руку, говорил:

-Лёха, ты человек! Человечище! Освободишься, приезжай в Москву. Сделаю для тебя, всё, что смогу.

Я пришёл в барак. Достал из тумбочки черновик жалобы.

Перечитал. Задумался.

«Боже мой! Какой бред я написал на четырёх тетрадных листках! Такое можно было написать только по обкурке.  Наверное только в таком же состоянии это можно было читать. А может быть в этой президентской комиссии по помилованию никто ничего и не читает»?

Как говорили на Древнем Востоке: «Слабосильны верблюды моих недоумений!

Через три года после освобождения, Колобка во время застолья зарезал его собутыльник.

*                                                   *                                                 *

И опять наступила весна. На крышах бараков таяли сосульки. Медленно тянулись дни.

В зоне выходной. В клубе готовятся к концерту музыканты. Через открытую форточку доносится свежий зоновский шлягер.

Снег, не тая, блестит на тулупах солдатских,
Вышки тихо скрипят на промозглом ветру
А татарин Хасан не устанет болтаться
От стены до стены, ляжет только к утру

 

На реке Колыме задержались морозы,
На реке Колыме – вечный голод и тиф
На реке Колыме мрут от туберкулёза,
На реке Колыме человек ещё жив**
*

 

Я сижу за столом с толстой рваной книгой. Некоторые страницы из неё вырваны. Это раздражает. Теряется последовательность. Заходит Виталик.

Два дня назад он прошёл комиссию. Через две- три недели будет дома. Я захлопываю книгу, убираю её под подушку. Есть ощущение, что Виталик зашёл неспроста.  Так и есть. В рукаве у него папироса.

-Пойдём на воздух!- Мотает он мне головой.

-А Женька? -Спрашиваю я.

-Я ему оставил. Он ночью сам на сам уделается.

Мы сидим у стены барака. Через решётку локалки вся зона видна, как ладони. Если кто-то из наряда пойдёт в нашу сторону, мы увидим.

На нами повис сладковатый запах конопли.

Виталик выпускает струйку белого дыма.

-Благодарю тебя, Лёха, что добазарился за меня с отрядником. Век не забуду!

Я перебиваю.- Ладно, чего ты меня облизываешь. Расскажи, какие у тебя перспективы?

-Пацаны приезжали. Сказали, что устроят меня на Центральный рынок, рубщиком мяса. Неплохое место. Всегда при деньгах и никакого криминала.

-Ну, а с личной жизнью как?- Спрашиваю я.- Где жить будешь?

Это основной вопрос, который стоит перед всеми освобождающимися. Куда? К к кому?

Родители есть далеко не у всех.

За годы отсидок связь с родственниками теряется. Хорошо, если есть взрослые и самостоятельные дети. Если не бросила жена. Если ждут верные друзья, обещавшие поддержать. Помочь с работой.

Одинокие мужики, перед освобождением заранее ведут переписку с заочницами, находят объявления в газетах, а то и просто по приходившим в колонию письмам. А потом, освободившись, едут, очертя голову, свататься по сути к незнакомым бабам, в незнакомые города. Вариант не самый лучший. Если на бабу не позарился никто из вольных мужиков, то можно себе представить, что это за сокровище.

Свободу ждали. Многие со страхом. Они не знали как им жить за воротами тюрьмы. Дико боялись потеряться. Словно маленькие дети в большом городе.

-Любовь у меня образовалась. - Говорит Виталик.- Людка! Такая бикса! Заботливая! Каждые три дня приезжает. Хавать привозит. Сигареты. Опять же душевное тепло! Думаю, что у неё и тормознусь.

Виталик мизинцем подлечивает криво пошедший огонек. Передаёт мне папиросу.

-Ты не переживай. У тебя через пару месяцев тоже УДО. Я тебя встречу. Помнишь как  в кино «Однажды в Америке»? Вот точно так и встречу.

У меня начинает болеть голова.

-А нельзя ли договориться,– хмуро спрашиваю я,– чтобы твоя Людка приезжала ещё и ко мне? Так хочется душевного тепла.

Солнце роняет дрожащие желтые блики на покрытый лужами плац.

Из соседней локалки, важно и медленно словно дредноут, выплыл Влас. Впереди него важно следовало его пузо.

Сзади, словно  восточная женщина за своим господином, семенил Пися. В руках у него был тазик с бельём. Семья Власа следовала в баню.

Виталик встал. Закурил сигарету и насвистывая пошёл в барак.

Баб не видел я года четыре,
Только мне, наконец, повезло -
Ах, окурочек, может быть, с Ту-104
Диким ветром тебя занесло

 

Боль глухо билась в мою черепную коробку.

Думаю, что Виталик обиделся за мои слова. Конечно обиделся.

Наверное я стал слишком циничным.

Когда я вернулся, Женька, громко прихлёбывая, пил чай.

Я лёг на шконку и закрыл глаза. На душе было тоскливо. За  много лет я так и не научился расставаться с теми, кто был мне дорог.

Даже, если они уходили на волю.

*                                                   *                                                 *

Зона - есть зона. Здесь всё непредсказуемо. Лязг замка, вызов к ДПНК  и тебя ждёт очередной шок. Жизнь, до этого казавшаяся размеренной и устоявшейся делает разворот на 180 градусов.

Я долгое время жил с ощущением того, что что-то должно случиться. Странная тоска поселилась в моей груди. Предчувствие редко обманывало меня.

Несколько раз я видел как  Гена что-то втирал Владику. Убеждал.

Потом я проклинал себя, что не придал этому значения.

Через пару дней, когда Женька зашёл в телевизионку, Влад лежал на полу, изо рта у него шла слюна. Глаза замутились, тело дёргалось в агонии.  Рядом валялся пакетик с порошком, которым травили тараканов.  Топоча ботинками прибежал Гена.

-Чего стоишь, бес– крикнул Женька,– тащим его на крест...

Через пятнадцать минут он  вернулся. Сел на стул, сгорбился. Сказал:

-Всё... Нацепили бирку на ногу.  Прижмурился, Владик.

Матери дали телеграмму.

Хоронили слякотным апрельским днём. Стояла поганая оттепель, дождь, мокреть под ногами.

Кладбище выглядело уныло и мерзко. Ветер гонял мокрые листы бумаги, полиэтиленовые пакеты, бумажные стаканчики. Кое- где стояли проржавевшие оградки.

Где-то на задворках кладбища, расконвоированные зэки выкопали Владику  могилу. Яма была полна воды. В неё опустили дощатый, наспех сколоченный гроб.

Вечером мы с Женькой чифирнули за упокой грешной, уже отлетевшей души.

Женька сказал:

-Какие-то полчаса и сплёл лапти человек, будто не жил. Будто и не было его на свете. Спрашивается, зачем рождался, зачем жил?

Лагерь ко всему прочему прививает человеку циничное отношение не только к жизни, но и смерти. Итог человеческой жизни подводится одной фразой- «сплёл лапти».

Я опять за тюремной стеной
Буду пайку ломать с босяками.

Я глотаю горячий чифир
И горючие слёзы глотаю;
Я вернулся в свой каторжный мир -
Что поделать, моя золотая...

 

Я уйду, как уходят в леса -
Я уйду в райский сад, к партизанам.
И мои голубые глаза
Вдруг подёрнутся чёрным туманом
.

Только луч напоследок сверкнёт
И укажет мне в вечность дорогу,
Только фельдшер нетрезво икнёт
И нацепит мне бирку на ногу.

И никто не заплачет во сне,
Никого моя смерть не встревожит,
И никто на могилу ко мне
Ни венка, ни цветка не положит
**

*                                                   *                                                 *

Я получил приглашение на днюху от Славы Васенёва. Ему исполнилось сорок два.

На длинном столе стояли тарелки с колбасой, сыром, большая миска с квашеной капустой. Посередине большая сковорода с жареной картошкой.

Именинник пpинёс в чайнике  pазбавленный спиpт; поставил на стол покрытые эмалью кружки и стаканы чайные стаканы.

Сегодня можно было не бояться ментов. Васенёв был человеком авторитетным.

Атас не выставляли. Разрешение на разумное потребление спиртного было получено на самом высоком уровне.

Я опpокинул в себя стакан. Спирт огнём обжёг горло.

Hа поpоге выpосла новая фигуpа. Гость принёс большой торт.

Произнёс, - извини Слава, за опоздание. Ждал пока, торт с воли затянут.

Растроганный Слава пpижимает pуку к сеpдцу — благодарю пацаны!

За столом льётся неспешный мужской разговор. Так разговаривали деревенские мужики, вернувшиеся с поля во время страды.

Кто то сказал, вышел указ об амнистии хозяйственников. Дескать через пару недель начнут отпускать тех, у кого статься 93 прим. «Хищение в особо крупных размерах».

В России постоянно чего то ждут. Электорат- выборы. Трудящиеся зарплату. Население – роста цен, дефолта, денежной реформы. Зэки ждут амнистию.

Васенёв размечтался, - «Скоро дома буду». У него действительно было хищение в особо крупном, только через разбой. Слава с подельниками ограбил инкассаторскую машину, получил пятнашку. Осталось два. Немного. Но всё равно хотелось раньше.

Слава опьянел внезапно. Я даже не заметил, как это произошло. Он вдруг стал мрачным и замолчал.

Водка уже не веселила, а только мутила разум, заставляя всех оглядываться по сторонам в поисках того, в кого можно было бы вцепиться зубами. Злоба  тыкалась в лица, словно слепая собака.

Внутренний голос приказал мне.- Спать! Я встал и молча вышел.

К  этому  времени уже стемнело. Плац освещали  желтые  лампочки, висевшие на столбах.

Женька сидел в коридоре на подоконнике. Смотрел в окно.

-У-уууу!- Сказал он восторженно.- Вот это, Устин Акимыч, ты нализался! 

-Ну, - неуверенно говорю я, - это уж ты слишком...

В каптёрке гоpела ночная лампочка. Полутемень пряталась в углах.

Я упал на кровать, закpыл глаза и увидел меркнущий свет.


Тюрьма. Юрий Цветаев



*                                                   *                                                 *

Я до сих пор помню тот день, когда в впервые осознанно подумал о Боге. Нет конечно, такие мысли посещали меня и раньше, но они были какие то торопливые, обрывочные. Подумал и забыл. Как рыбка, которая может удержать свою мысль не более десяти секунд. А потом забывает. Напрочь.

То же самое было и у меня. Когда судьба припирала меня к стене. Я как все люди начинал молиться:

«Господи помоги! Помоги Господи, брошу куролесить. Буду в церковь ходить! Старушек через дорогу переводить! Пить..курить...гулять брошу!»

Как только ситуация выправлялась,  я конечно  же о своём обещании

благополучно забывал.

Рассуждать долго о таких второстепенных вещах в зоне было нельзя. Отвлекаться было небезопасно, потому что ты все время должен был быть начеку. Опасаться нужно было всех- ментов, зэков, обстоятельств- нужно было  постоянно всё держать перед своим глазами. видеть зону все время. Старые зэки говорили, что даже во сне слышат всё, что происходит рядом с ними. Наверное поэтому человек в лагере живёт только сегодняшним, думает только о насущном. Оттого все мысли его коротки и приземлёны, что увлекшись мечтаниями вполне можно наступить в жир.

Тот день был холодный, ветреный и грязный. Вся зона стояла на плацу, потому что на утреннем просчёте не досчитались какого то склонного к побегу. Вода хлюпала под ногами. Сырой порывистый ветер продувал насквозь. Ни о чем больше не хотелось думать, кроме как о глотке горячего чифира, да сигарете в тёплом уютном кильдыме.

Но о Боге я не сразу начал думать. Почему-то вспомнились прочитанные книги — когда люди вдруг ударялись в истовую веру. И вера вдруг давала им такие силы, что они не только о сроке не думали, на смерть шли с лёгкой душой.

Когда то я читал «Чёрную свечу» Высоцкого и был поражён тем, с каким куражом воровской этап шёл на сучью зону, зная, что всех их вырежут. Меня поражало также, с каким спокойствием шли на смерть священники.

Я завидовал их выдержке, твердости и спокойствию, считая, что только вера, давала им силы.

Что такое ад и рай? Ад– это то, чего мы боимся. Рай – объект нашей любви. Оба для нас являются поляризаторами. Что в нас от рая? Что от ада? Ищи ответ в Писании- Сказал Асредин. - Читай Библию. Только она имеет самый большой эмоциональный контакт с человечеством. 





В качестве иллюстрации использована работа художника Ю.Цветаева"Тюрьма"

Продолжение следует.....


Выпуск июнь 2015

Copyright PostKlau © 2015


Категория: Герман Сергей | Добавил: museyra (22.05.2015)
Просмотров: 712 | Комментарии: 1 | Теги: Герман Сергей, ЛитПремьера | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Все смайлы
Код *: